Призраки белых ночей: 6 фильмов о мистическом Петербурге

С того момента, как Медный всадник сошел со своего постамента у Пушкина, стало неважно, привиделось ли это безумцу или случилось на самом деле. Что-то появилось в Петербурге такое, из-за чего любой обиженный судьбой маленький человек может присоединиться к сонму призраков, обитающих в этом городе. Там встречаются двойники, снятся вещие сны, а время застыло между ночью и днем. Календарь невозможно перелистнуть: на нем вечно мартобря 86 числа — если не в самом городе на Неве, то в посвященном ему кино. Елена Кушнир рассказывает о фильмах, в которых мистика, гротеск и абсурд оказываются формой существования Петербурга.

«Лестница» (1989)

Продравшись сквозь модернистские решетки Михайловского сада, красивый молодой человек в шляпе (Олег Меньшиков) собирается покончить с собой, спрыгнув с набережной Мойки. За ним с невероятным спектром чувств наблюдают каменные атланты Мало-Конюшенного моста. Выплывшая в белых мехах из ночи то ли девушка, то ли виденье (перестроечная суперзвезда Елена Яковлева) окриком останавливает его на краю. Подавшись вслед за ней, юноша проводит ночь в коммунальной квартире, а на утро собирается уйти. Но лестница в подъезде снова и снова возвращает его на тот же самый пятый этаж.

Алексей Сахаров — долгоиграющий советский режиссер, работавший в жанровом кино, от сказок до приключений, равно старательных и не обязательных, — кажется, по-настоящему заявил о своих возможностях, когда поставил в 1987 году кафкианский трагифарс «Время летать» по сценарию пионера рунета и биографа советского музыкального андеграунда Александра Житинского. Следующим фильмом Сахарова и Житинского стала «Лестница» — о человеке, теряющем время, место и самоуважение.

Вступительная часть, в колористическом отношении нечто между синевой джалло и оттенками американского хоррора 1980-х, запечатлена камерой крупнейшего оператора Николая Немоляева, решившегося на первый, по большому счету, цветовой эксперимент в отечественном кино, где до этого любой артхаус снимался в соцреалистических тонах. Последующее пробуждение Меньшикова в черно-белой графике, слегка размытой сепией, заслуживает всех «Золотых камер» на свете. Из окна комнаты брызжет космический бледно-лиловый, на лестничных пролетах сгущается глухая болотная зелень. Если абстрагироваться от того, что перед нами номинально советская драма о значении замкнутого круга в жизни русской интеллигенции, то это мистическое откровение. В глубоких тенях питерских коммуналок — вход в Черный Вигвам.